ELISE HELLEN SAVAGE ~ ЭЛИЗ ХЕЛЛЕН СЭВЭЙДЖ

Depeche Mode – Soothe My Soul
Otep – Head of Medusa
Alexanda Daddario

- 22 / 33 - 18 октября 1981 года.

- стригой / дампир - неизвестен

- безработна

прямолинейна, честна, сообразительна, находчива, пунктуальна, сдержанна, обладает хорошей памятью, харизмой

корыстна, беспринципна, беспощадна, брезглива, эгоистична, себялюбива

Для большинства окружающих Элиз – крайне неприятный человек. С ней, несомненно, всегда есть о чем поговорить, она всегда в курсе всего и не прочь поделиться с людьми тем, что им интересно, но излишняя брезгливость девушки всех просто напрочь отталкивает. «Ты всегда кривишься при виде таких макарон?» - кто-нибудь с ухмылкой поинтересуется, будто между делом. «Господи, да они же выглядят, как гнездо опарышей, сейчас будто пленкой покроются. Убери отсюда это дерьмо!». Единственное, чем девушка готова наслаждаться всю жизнь – кровь. Сочная, теплая, игриво бурлящая в жилах. Элиз бы, наверное, умерла от счастья, если бы ежечасно ей приносили нового тепленького мальчика (девочки слишком сладкие). Как жаль, что люди так быстро «заканчиваются». Элиз беспринципна. Ей совершенно плевать, что очередное убийство может нагнать шум. Совершенно плевать, если приходится рисковать жизнью – при желании она сможет накормить и себя, и всю стаю. Уверена, с этой особой хочет расправиться далеко не один дампир. Сэвэйдж знает себе цену и умеет отключать чувства и эмоции. В первые дни обращения было очень сложно это делать, но уже спустя год вы могли бы назвать девушку машиной убийств, если бы ее вовремя не укротили. Сейчас, бросив стаю, Элиз выживает одна. Иногда, когда питаться нечем, приходится давиться человеческой пищей, а это, вы знаете, просто омерзительно. Очень много поступков совершает исключительно в корыстных целях, равно как и подбирает нужных людей. Хитрости Элиз можно позавидовать – вы вряд ли найдете человека, которому все сходит с рук, особенно если он совершает такое огромное количество глупостей. Имеет черное чувство юмора, этим же не гордится, но от издевок и подколов получает наслаждение. К шуткам в свою сторону относится очень резко, и если ненароком удастся задеть чувство ее собственного достоинства - вам несдобровать.
Врать не любит, ровно как и хранить секреты, но это отнюдь не значит, что на Сэвэйдж нельзя положиться - очень даже можно, если при этом вы хорошо заплатите, будь то деньги, люди или еще что поизвращенней.

Моя история начинается в Оклахоме в 1995 году. Признаться честно, я не имею ни малейшего понятия о том, как туда занесло мою семью, ведь родилась я в Манчестере. Именно тогда, в 1995-ом, мать решила сменить наш богатый дом на обшарпанную каморку в пригороде Оклахомы. Тогда мне было 14. Мать всячески старалась изолировать меня от внешнего мира. Идиотка. Я все равно никогда ее не слушала. Как-то раз она завела разговор о том, чтобы перевести меня на домашнее обучение – большей нелепости я просто не слышала! Честное слово, в своей школе я ненавидела почти всех и каждого, но идея лишить меня удовольствия поливать дерьмом своих одноклассников просто вводила меня в бешенство!

Я неплохо училась. Меня очень часто наказывали за поведение и оставляли после уроков, но я могла просидеть в школе хоть целую вечность, лишь бы больше не видеть этих вонючих, плесневеющих стен. В течение всех школьных лет я почти ни с кем не общалась: у меня был всего один приятель, который уехал из города незадолго после того, как приехала я. Он исчез из моей жизни так же резко и незаметно, как появился. Я даже не скучала, ведь он не попрощался.

В свободное от учебы время я, когда удавалось сбежать из дома, посещала какой-то шахматный кружок, больше похожий на сборище умственно-отсталых батанов, и даже преподаватель был старым лысеющим придурком, от которого вечно дурно пахло. Изначально мои успехи в шахматах были просто ничкчемны – эти очкарики «делали» меня в два счета, и мне оставалось лишь сидеть, наблюдая за игрой мастера, в то время как препод, склонившись над шахматным столом, сеял воздух своими «дикими» ароматами. И даже изо рта у него воняло так, что однажды меня хватил приступ рвоты – это было что-то вроде протухшего молока с яйцами. Шахматный кружок закрылся спустя два года моего пребывания в нем. Как говорили те очкастые – препод скончался. Поначалу я радовалась, что в мире стало на одну вонючку меньше, но через пару недель мне стало скучно. Было совершенно нечем заняться. Я сидела дома и сходила с ума, в то время как моя ненормальная мать этому только радовалась. Она, готовя очередную тошнотворную яичницу, истерично смеялась (от ее смеха мне казалось, что из ушей вот-вот потечет кровь), а спустя пару минут я слышала мерзкий шлепок недожаренных яиц об тарелку. Эта женщина никогда не умела готовить, но приходилось есть эту стряпню, иначе я просто умерла бы от голода.

Прошло три года. Сейчас моя мать находится на одном из Оклахомских кладбищ. Я лишь однажды была на ее могиле – в тот день, когда ее хоронили – просто потому, что на похороны больше никто не пришел. Я недолго постояла у надгробья, а после хлопнула по нему пару раз (как обычно хлопают по плечу старого друга) и ушла. С того дня моя жизнь не изменилось. Теперь, разве что, я ела нормальную еду, которую покупала за пару баксов во всяких фаст-фудах. Первое время мне постоянно виднелся осуждающий призрак матери, она будто о чем-то предупреждала, а потом снова истерично хохотала и растворялась. Раньше, в Манчестере, она выглядела очень привлекательно. Теперь ее призрак был похож на старую ведьму: зубы сгнили, под глазами отчетливо виднелись огромные мешки, а взгляд стал неживой и жестокий. Порой я даже не могла уснуть из-за того, что она приходила и запугивала меня, с каждым днем все чаще. Она стояла в углу комнаты и полночи что-то страшное шептала, а к рассвету исчезала. Через месяц (а может чуть больше) ее призрак перестал посещать меня. Я очень надеялась, что душа этой ужасной женщины упокоилась. Еще долго я просыпалась посреди ночи в холодном поту оттого, что ее разлагающееся тело, стоявшее в углу, мигающе приближалось ко мне, сопровождая движения раздирающими визгами. Я никогда не забуду этого чувства страха в груди. Тогда, летом 2000-го,  я почти не жила.

В сентябре я переехала в Монтану. На сбережения, которые оставила мать, мне удалось даже снять неплохую квартиру-студию. В первые дни жить там было ужасно непривычно, но всяко лучше, нежели в той самой каморке, в которой приходилось жить в течение пяти долгих лет. Первую неделю в студии я выводила клопов из дивана и вообще отовсюду. Они откладывали свои личинки везде: в кухонных шкафах, в табуретках, комоде и даже в паркете. Мне пришлось потратить кучу денег на гадкий «Дихлофос» и дезинсекторную службу, которая целую вечность ехала до сюда. Ненавижу непунктуальность. Непунктуальность повсюду.
Когда деньги, оставшиеся от матери, закончились, мне пришлось устроиться на работу. Я не люблю работать, но тогда это стало главной частью в моей жизни. Не помню, как называлась та забегаловка, в которой меня назначили бариста («у папы Карло», кажется?). Там всегда была куча народу, а мой стол всегда был засран смешением различных напитков. Иногда меня просили вытирать с пола блевотину, оставленную нашими постояльцами – теперь я знала их в лицо и ежеминутно мечтала о том, чтобы они захлебнулись в своем дерьме. Моя работа была очень грязной, но платили за нее недурно. Я даже могла позволить себе купить пару-тройку шмоток в полмесяца, а это полностью компенсировало вонь от моих рук после рабочего дня. Менять работу я не собиралась. Даже несмотря на то, что меня питала ненависть ко всем окружающим, я привыкла к этому месту. Дружки Карло частенько давали мне неплохие чаевые, ну а я (в корыстных целях, конечно же) иногда играла с ними в покер или дартс. Временами это даже забавляло и отвлекало от мысли о том, какие они мерзкие алкаши.

В сентябре 2003-го я, задержавшись на работе, шла домой. Я постоянно хожу пешком и всегда презирала какой-либо транспорт. Мне совершенно плевать, что так легче.
Улицы были пустыми и пыльными. Для человека погода показалась бы ненормальной для сентября, но я равнодушно отнеслась к весьма ощутимому холоду и, одернув пальто, продолжила идти ускоренным шагом, глубоко вдыхая свежий осенний воздух. Сегодня на улицах было как-то омерзительно. Город будто вымер. Даже где-то вдалеке выли собаки, как во всяких голливудских малобюджетных ужастиках. Такое случается редко, но всегда навевает беду. Сегодня мне будет сниться плохой сон. Из мыслей меня вырвали поспешные шаги. Они то ускорялись, то совсем утихали. Будто бы кто-то бежал на мысочках в туфлях для чечетки, а затем затаивался в кустах. Я старалась как можно дольше не оборачиваться, делая вид, что ничего не слышу. Как правило, я не обращаю внимания на такого рода звуки – при помощи них только какой-нибудь идиот будет пытаться вселить страх в человека вроде меня. Сейчас это совершенно не пугает, лишь отвлекает. Я не пытаюсь ускорить шаг, но как только запинаюсь – звуки чечетки утихают. Этот кто-то выжидает. На улице больше никого нет, и могу поставить сто баксов (а если хотите – двести) на то, что этот полоумный бежит за мной. Он, вероятно, даже не подозревает о том, что сегодня мой день.

Спустя четверть минуты я четко ощущаю в миллиметре сзади себя человека (или не совсем?). Он намного выше и больше меня. Человек тяжело дышит, и от его дыхания моё ухо немеет – настолько оно холодное. Через пару секунд дыхание большого человека замедляется, и теперь уже напоминает слабый рёв умирающего животного. Так делают кошки перед тем, как наброситься. Я останавливаюсь и щурюсь, бросив сумку на землю. Почти не дышу. Мне хватило всего доли секунды, чтобы обернуться и обнаружить напротив себя мужчину. Он выглядит устрашающе. Будто омоложенный, но неестественно. Я бы дала ему лет сорок-сорок пять. Стало сразу понятно, что это – вампир. Он смотрел на меня своим безжизненным взглядом, а через мгновенье закинул на плечо и понес в переулок. Я ощутила больное прикосновение к бедру, после которого, вероятно, останется большой синяк. При первой же возможности я стала отбиваться, но мужик не реагировал на удары. Он словно камень – было больно лишь мне. Я совершенно не представляла, что он собирается со мной сделать, но один раз за эту ночь мне точно придется умереть. Все еще надеясь на то, что смогу вырваться, я не желала поддаваться внезапно нахлынувшему приступу паники. Мужчина бросил меня возле мусорного бака (черт подери, какая вонь!) и присел рядом на корточки. Сейчас я его боялась. Страх разливался по мне от самых пят и до макушки, я чувствовала каждую мурашку на своем теле и, могу поклясться, почувствовала, как мое сердце на момент остановилось. Всё пространство вокруг этой мерзкой помойки окутала тишина. Красноглазый притих. Он, словно фарфоровый, застыл и внимательно внюхивался. Я брезгливо смотрела на него и не совсем понимала, что происходит. Голова пульсировала, а веки горели. Сейчас я находилась в совершенно неподходящем положении для того, чтобы дать отпор – этот кровосос сожрет меня заживо. «Может договоримся?» - единственное, что я успела сказать за то время, пока он не впился в мою шею своими острыми клыками. Я стразу ощутила острое жжение, и мой разум помутнел. Изображение стало сокращаться, будто виньетка – края обзора постепенно чернели. Я чувствовала, как что-то черное (будто мне под кожу залез сам дьявол) разливалось по телу. Картинка, в конце концов, просто погасла. Теперь я видела только черноту, и все, что я слышала – глухое причмокивание крови и громкий ультразвук в ушах. Будто кто-то отключил аппарат поддержания жизни.

Будто бы через мгновенье я просыпаюсь на холодной земле. Уже не чувствую боли, не чувствую ног и рук. Тепло больше не разливается по крови, я не слышу биение сердца. Поднявшись на ноги, я вижу нечеткие огни вдалеке, и свист машин где-то вблизи. Моя координация пала прахом, теперь я качаюсь с ноги и иду вдоль пустой дороги. Уже светает, светает очень быстро и как-то беспощадно. Я скрываюсь за угол и хватаюсь за голову – вспомнить бы хоть немножко о том, что произошло накануне.

Совсем ничего. Меня отформатировали.
Моё имя – Элиз Сэвэйдж, меня мучает дикий голод, и это – начало новой истории.

Скрытый текст: Для просмотра скрытого текста - войдите или зарегистрируйтесь.

пробный пост: Who am I to disagree? Эбигейл сидит на старом разваливающемся стуле. Он скрипит, потому что уже начинает гнить, а вокруг стоит такая несусветная вонь, что Бизли уже давно бы потеряла сознание, если бы сдалась. Но она не желала отступать. Подвигать какой-либо конечностью было невозможно – Хепворт и братья хорошо позаботились о том, чтобы обеспечить девушке неподвижность и полную власть над ней. Сейчас Бизли была готова рвать и метать – так в этот момент она ненавидела этих трех дьяволов, что, словно языки огня, плясали вокруг и дразнили. Дольф, когда-то любящий и любимый ею, стал теперь холодный, неприступный. Он ходил кругами, вымогая из Эбигейл одно – ее любовь. Ежеминутно задавая один и тот же вопрос, который давил на нее, паренек то повышал, то понижал тон, заставляя темноволосую нервничать и брыкаться. Она хотела ответить. Хотела перекинуться и разодрать глотки всем трем. Коннору – в первую очередь, ведь тот стоит где-то поодаль и ехидно улыбается, наблюдая за этими жуткими издевательствами. Дольф давил всё сильнее. Эбби соврала бы, если бы ответила «нет» - и она соврала. Резко помотав головой в разные стороны, она дала всем понять, что не любит, теперь не любит этого Дольфа. Все еще надеясь на то, что в нем осталась хотя бы толика сожаления, Бизли до сих пор не верила в то, что это она сейчас сидит на гнилом столе и что все это – не сон. Глаза девушки горели ярко-желтым, не угасая ни на минуту. Исподлобья смотря на своего некогда возлюбленного, она всем видом старается показать, как ненавидит его – пришло время ей делать больно. Конан противно ухмыльнулся. Этот идиот наблюдал за всем, словно зритель какого-то нищего театра: издалека, посмеиваясь. Его бы Бизли загрызла вторым – уж больно противен, чтобы быть первым. Он должен наблюдать смерть брата. Хепворта Эбби оставит на закуску, ведь он – самое сладкое, он – как запретный плод, который был так недостижим для Эбигейл в первые школьные дни. Она смотрела на него со скрытой влюбленностью – с такой, какую ему ни за что не удалось бы заметить, с такой, о какой знала только Бри (и та догадалась сама!). Теперь же Дольф казался ей жутким монстром, который, кажется, не способен даже на малейшие чувства. Эбигейл снова посчитала, что сделала грубейшую ошибку, согласившись на редакцию «Бикэновского Бекона». Глухо прорычав, Эбигейл матнула головой в сторону -  темные волосы прилипли к лицу. Она снова дала отрицательный ответ, помахав туда-сюда. Теперь Бизли не верила даже самой себе. Она резко опустила тяжелую голову. Если бы на рту не было кляпа, Эбби бы побоялась плюнуть в лицо Хепворту (она много раз видела в триллерах, как жертвы на расстоянии в пару-тройке сантиметров от лица убийцы дерзко плевали ему в лицо, после чего убийца брезгливо вытирал слюни с лица и принимался искушаться похлеще). Но нет, Эбигейл не хотела портить это дьявольское личико. Она нахмурила брови, пытаясь промычать что-то вроде «ненавижу», но слова испарялись – их останавливала вонючая тряпка. Хепворт расхаживал вокруг, вымогая из Бизли три простых слова – слова истины, которые Эбигейл никогда не скажет. Темноволосую смущало общество близнецов, ведь сейчас она хотела бы находиться с ним наедине, хотела видеть истинное лицо Дольфа – не то, что он надел сейчас, чтобы выполнить поручения папочки. Хепворт подошел, сев на корточки и вынув кляп изо рта Эбби. - Но я никогда не был слишком хорош для тебя, - сейчас Бизли готова была отрицать это. Она промолчала, не поднимая головы. Держа тишину, брюнетка ожидала, что же будет дальше. Сколько, они думают, они смогут продержать ее здесь – в этом гнилом месте? Эбигейл могла бы находиться тут вечность, дождаться бы только момента, когда братишки будут уязвимы. Сейчас Хепворт смотрел на нее так, будто решался вопрос жизни и смерти (а он ведь и вправду решался), так, словно от этой девчонки зависит судьба человечества, но ему нужно было знать только одно. Коннор уже хрустел костяшками пальцев, разминая кулаки, потому что он, вероятно, знал, что однажды Бизли придется утихомирить (но она вела себя так глупо и несвойственно, что ему оставалось только сложить руки и понадеяться на то, что всё пройдет тихо). Глаза братьев горели красным, Дольф же был спокоен, а его зелено-голубые глаза не выдавали альфа-цвет. - Нет! Сколько раз я должна сказать это, прежде чем ты поймешь?! – братья обеспокоились, встав по стойке смирно. Сердце Эбигейл ухнуло куда-то вниз живота. Она не любила разбрасываться такими словами. Что теперь сделают эти черти? Загрызут брюнеточку, отдав чучело Ральфу? Это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Теперь Эбигейл широко открыла глаза, осматривая дурно пахнущее помещение. Она поджала губы, вспоминая, как тут оказалась – в памяти четко обустраивались картинки ее похищения. Значит, это все-таки не сон. Волноваться было поздно, потому что исход предстоял всего один – Бизли убьют, а отец, обнаружив труп на крыльце, возведет могилу для падчерицы где-нибудь на заднем дворе. Ни один нерв на лице Вилли даже не дрогнет – он крепко сожмет железную лопату, засыпая влажной землей закрытый (дорогущий!) гроб. Но в чем была уверена Бизли – так это в том, что Дольф слишком уважает тельце юной Эбби, чтобы поступить с ним таким жутким образом. Признав отчаяние, Эбигейл громко сглотнула. – Не отпустишь? – она смотрела ему в глаза – тому, кто сидел прямо перед ней, тому, кого любила больше жизни.